Архив   Авторы  

Спасатель
Общество

Леонид Рошаль: "Я ни в каких партиях не состою. Но знаю, что иметь самостоятельное суждение в России неудобно. Потому что бьют и справа, и слева. Соглашаться с чужим мнением, если оно мне не нравится, никогда не буду. Я все делаю только по своему убеждению"

Детский врач в России - больше чем врач. Это понимаешь, когда вместе с руководителем Московского НИИ неотложной детской хирургии и травматологии Леонидом Рошалем идешь на традиционный утренний обход. Наш путь - в реанимацию, к самой тяжелой на сегодняшний день больной. Маленькая девочка выпала из окна четвертого этажа, получила тяжелые травмы, перенесла сложнейшую черепно-мозговую операцию, три недели даже не могла дышать самостоятельно. Как говорят врачи, сейчас в ее состоянии наблюдается положительная динамика. Сколько мастерства и терпения понадобится докторам, чтобы окончательно отвести малышку от роковой черты, можно только догадываться. Однако есть люди, для которых борьба со смертью за спасение ребенка повторяется изо дня в день. Для них ее исход - вопрос не догадок, а профессионализма. Спасение детей может стать жизненным призванием. Детский доктор Леонид Рошаль , первым из россиян получивший недавно почетное звание "Европеец года", присуждаемое редакторами европейских изданий всемирного журнала "Ридерз Дайджест", каждый день доказывает это на деле.

- Леонид Михайлович, знаю врачей, которые, поработав, ушли из детской реанимации, ведь вынести зрелище страданий ребенка может не каждый.

- Да, такое бывает. Но не все уходят. Многие считают, что если они занимаются детьми, то и надо заниматься - это специальность, профессия. Когда я прихожу во взрослую реанимацию, то у меня эмоции такие же, как здесь. Есть больной человек, которому нужно помочь, и все. И я считаю, в нашей профессии нет абсолютно ничего героического. Мы такие же, как все. У детских врачей разве что доброты внутренней побольше и профессионализма.

- Как вы выбрали эту профессию?

- У меня в семье никаких докторов нет. Папа мой в Военно-воздушных силах служил, мама была рабочая, потом окончила рабфак. А я вот почему-то с детства хотел быть доктором. Мечтал о хирургии - еще в школе ходил в военном гарнизоне к хирургу, смотрел, как он работает. Помню запах эфира в операционной, чистоту, накрахмаленные халаты, колпаки... Потом, когда поступал в институт, подал документы на факультет педиатрии. И выбрал детскую хирургию.

- Свою первую операцию помните?

- Это было еще в гарнизоне, в девятом или десятом классе. Я пришел к хирургу в медицинскую часть. Он оперировал аппендицит. И я подавал ему инструменты. Можно сказать, ассистировал. Так состоялось мое боевое крещение.

- Попробовали себя? Ведь кто-то боится крови, а кто-то нет...

- Такого вопроса у меня не было. Опять к слову о профессии. Обычного человека слово "кровь" волнует, а для меня это элемент работы. Это слово не вызывает у меня чувства гнева, ненависти, страха. Кровь бывает разная. Иногда кровит маленький сосудик - его можно просто прижать рукой. Бывают и такие кровотечения, которые заставляют врача понервничать. Конечно, внешне стараешься это не показывать, но спина становится мокрой. Впрочем, здесь опять же не вопрос "боюсь - не боюсь крови". Мне надо остановить кровотечение, спасти человека. И все.

- Вы часто оперируете?

- Сейчас реже, все больше передаю опыт. Вы были со мной на обходе, видели наших врачей. У меня сейчас задача не столько оперировать самому, сколько научить других. Я хочу, чтобы этот коллектив без меня работал так же, как со мной. И очень расстраиваюсь, когда понимаю, что в какой-то ситуации без меня не обойтись. Они многое могут. Поверьте, мне сегодня не стыдно за наш уровень. Например, в этом коллективе родилось и пошло в московские клиники использование лапароскопии у детей при неотложных состояниях. У нас научились одни, вторые, третьи... У детей лапароскопия особенно важна - при ней меньше послеоперационных осложнений, пациенты быстрее идут на поправку. Вообще мы стараемся применять такие методики, чтобы дети не лежали в больнице долго - это мучительно и для них, и для родителей. Знаете, в этом самом здании, где мы находимся, в середине прошлого века работал профессор Дамье, один из основоположников детской травматологии в России. Так вот, лечение детских травм теперь выглядит совсем не так, как в те времена.

- Благодаря новым методам лечения?

- Например, за последние десять лет мы не потеряли ни одного ребенка с перитонитом, даже тяжелейшим. Мы этот вопрос закрыли (стучит по столу). Сейчас у меня другая проблема. Поскольку при аппендиците мы практически все операции делаем методом лапароскопии, мне бывает сложно учить молодых врачей традиционной хирургической технике. А вот при черепно-мозговых травмах операции вообще делаются все реже. Это раньше у хирургов руки чесались резать всех подряд. Ныне у нас разработана базисная терапия, которая позволяет получать неплохие результаты без операций. При этом многое зависит от реаниматологов и анестезиологов. У нас подобрался хороший коллектив - настоящий кулак, состоящий из крепких пальцев. И в результате у нас сейчас очень мало детей с черепно-мозговой травмой умирает. Мне не стыдно за нашу работу.

- А вот коридоры у вас нуждаются в ремонте. Не обидно, что на красивую отделку не хватает средств?

- Коридоры - это все-таки вторично... Этой больнице 100 лет. Что здесь обидного-то? Зато в приемном покое стоит компьютерный томограф. За год у нас проходит полторы тысячи детей с черепно-мозговой травмой, и есть возможность сразу сделать им анализ. Лаборатории все работают круглосуточно. Мы можем в течение суток провести все необходимые исследования. В любой момент. Вот что главное.

- Стала ли проблема детской травмы более насущной в связи с разными событиями, происходящими в мире? Ведь раньше ребенок разве что под машину мог попасть, а тут теракты, крупные катастрофы...

- Детская травма всегда была проблемой и без катастроф. И сегодня тоже. Если мы посмотрим структуру детской смертности, то у детей старше 7-8 лет на одном из первых мест стоят несчастные случаи и травмы. Я иногда говорю, что с лечебной точки зрения медицины катастроф не существует. Если врач не умеет лечить травму в "мирных" условиях, то не сумеет и при теракте, и при землетрясении. С медициной катастроф связаны лишь две важные проблемы. Во-первых, методика организации. Все годы, пока занимаюсь этим делом, я пропагандирую простую вещь. Детям при катастрофах, войнах, терактах должны оказывать помощь детские специалисты. Я доказал на практике, на конкретных примерах, что результаты лечения гораздо лучше и меньше детей умирает, становится инвалидами, если помощь им оказывается детскими врачами. Проблема в том, как организовать такую работу. Легче всего это сделать, если концентрировать пострадавших детей в определенных больницах. Например, во время землетрясения в Армении большая часть детей поступала в третью городскую больницу. Еще одна, чисто медицинская проблема - синдром сдавливания при завалах. В обыденной жизни в детской травматической хирургии этот синдром встречается очень редко. Сейчас мы накопили самый большой в мире опыт лечения детей с синдромом сдавливания. Это не только хирургия, но и консервативные методы, которые позволяют предотвратить ампутацию конечностей. Это вопросы ранней интоксикации, плазмофореза, вопросы работы с клеткой, антиоксидантами, антигипоксантами. В общем, целая наука.

- Как вы пришли в медицину катастроф? Слышала, что после землетрясения в Армении вы сказали на конференции врачей: "Я еду. Кто со мной?" Это легенда?

- Так и было. Наверное, вся моя жизнь практически подготовила меня к этому шагу. Я не попал в Ташкент, где было разрушительное землетрясение. И когда подобное произошло в Армении и я понял масштаб бедствия, то на утренней конференции врачей в институте обратился к коллегам: "Ребята, замлетрясение в Армении. Пострадавших много. Нам надо поехать. Кто хочет со мной?" Поднялся лес рук. Все хотели. Но всем нельзя было ехать. Потом кто-то даже обиделся, что его не взяли. Я вообще очень трепетно отношусь к тем, кто со мной работает. Когда захожу утром на конференцию, то всегда говорю: "Доброе утро, друзья!" Не товарищи, не граждане, а друзья. И мы поехали. Потом сформировался отряд врачей - кто-то в этот раз, кто-то в другой раз едет на катастрофы. Иногда к нам присоединяются врачи из других больниц.

- Как получилось, что вы, профессиональный врач, стали еще и переговорщиком?

- Думаю, случайно. И только по необходимости. До "Норд-Оста", слава богу, мне такими вещами никогда не приходилось заниматься. Кстати, у всех на слуху "Норд-Ост", но до него в тот год я летал еще на взрывы в Дагестан, в Израиль, в третий раз на землетрясение в Афганистан. А когда случился "Норд-Ост", я подумал, что там и дети, и взрослые. И если они там все сидят, то нужна какая-то медицинская помощь. Вот и все. Речь шла не о переговорах, а об этой помощи. Думаю, таких, как я, кто хотел пойти туда, было много. Врачей тоже. Просто, может быть, я оказался чуть упорнее. И потом меня хорошо знал Лужков. Я позвонил его помощнику, сказал, что хочу приехать и пройти внутрь. Он сначала не понял, но поговорил с Лужковым, и тот разрешил. Я приехал и прошел туда. А получилось так, что начались переговоры. Но переговоры мои шли не по вопросам их требований, а были направлены на облегчение участи заложников.

- На месте захвата заложников ситуация так напряжена, что действовать и говорить приходится очень аккуратно, чтобы никого не спровоцировать. Хирург тоже не имеет права на ошибку. Вам помог здесь опыт врача?

- Я хочу, чтобы вы поняли, в чем дело. В любых отношениях важна психология. Я психологию специально не изучал. Но, наверное, каждый доктор, особенно детский, должен быть психологом. Конечно, если бы я пошел туда, стукнул кулаком по столу и сказал: "А ну, отдайте всех детей, вы, мерзавцы...", то ничего не сделал бы. Они бы меня просто убили, и все. Поэтому я пришел как нормальный доктор. Я им сказал, что во время первой войны был в Чечне, помогал детям. Они попросили меня, это известно, прооперировать руку одному из них. Доктор обязан выполнять такие вещи. Все это дало мне возможность войти в зал. Я составил списки заложников - что кому надо из лекарств... Но потом меня оставили в зале как заложника. Не выпускали шесть часов. Меня спас корреспондент The Sunday Times Марк Франкетти, который пришел к ним брать интервью в 11 вечера. Он спросил: "А где же врачи?" Они, наверное, испугались международной огласки и выпустили меня. За реакцией на свои действия они вообще следили - смотрели все новости, репортажи. Знаете, как бы я к ним ни относился, я им не врал. И они это, видимо, чувствовали. Если в "Норд-Осте" через меня они фактически не передавали никаких требований, то в Беслане все было по-другому. Помню, для меня все было совершенно неожиданно. 1 сентября я утром пошел в какую-то школу, меня попросили выступить. Потом в хорошем настроении приехал на работу, сел в кабинете. Вдруг звонок из агентства "Интерфакс". Спрашивают: вы едете в Беслан? Я не мог понять, какой такой Беслан. Но когда узнал, что случилось несчастье и меня зовут в переговорщики, то через несколько часов улетел туда. И начались переговоры.

- Мы все следили за тем, как развивались события. Но у меня, например, до сих пор остался вопрос. Почему вы сказали родителям детей, что те смогут продержаться без воды еще несколько дней, хотя счет уже шел на часы?

- Расскажу, как это было. Утром ко мне подбежал психолог. Говорит: "Леонид Михайлович, в клубе собрались родственники, мы ничего не можем с ними сделать. Они собираются идти туда, в школу, говорят, что дети уже погибают, умирают... Успокойте их, пожалуйста". Я пошел их успокаивать. Пришел - действительно, полный зал. Сначала не было микрофона, потом нашли и дали микрофон. Мне надо было с ними говорить. Я рассказал абсолютно честно то, что знал об этой ситуации. Потом стал отвечать на разные вопросы. Опять говорил откровенно. Чувствуя накал, я сказал, что к этому моменту - и я был прав абсолютно - ни один ребенок не погиб. Меня спросили, сколько они могут так находиться. Я ответил, что еще приблизительно шесть дней. Я сказал то, что успокоило их - что не нужно бежать и освобождать детей. И действительно, дети еще несколько дней могли выдержать. Потом я говорил о том, что надо делать, когда дети вернутся домой. Я говорил о надежде. И опять старался говорить искренне. Сказал, что, когда дети будут освобождены, не надо давать много воды, так как они обезвожены, не надо перекармливать. Что ребенка надо обязательно показать доктору, не забирать домой. Так потом и случилось. Помню, когда дети стали выбегать из школы, один отец схватил ребенка и побежал... Бежал метров двести, а я мчался за ним. Кричал: покажите ребенка, что с ним, в каком он состоянии. А он бежал и бежал как полоумный. Не дай бог такое никому.

- Сейчас идет много споров о реформе здравоохранения. Вы являетесь оппонентом министра Михаила Зурабова в этом вопросе. У вас своя точка зрения?

- Говорю совершенно четко: я убежденный сторонник советской системы здравоохранения. Не боюсь этого слова, от которого сегодня многие шарахаются. Если оставить в стороне идеологию, то в СССР удалось выстроить прекрасную систему здравоохранения, начиная от фельдшерско-акушерских пунктов на селе и кончая республиканскими больницами. И эта система все же была направлена на человека. Не на врача, не на то, сколько он заработает, а на человека. Конечно, и тогда к медицине относились как к чему-то вторичному - она недофинансировалась. Но сама структура была правильной. Перестройка первоначально ударила не по структуре, а по финансированию и кадрам. 90-е годы были ужасными. Как мы выжили, я не представляю. Вот вы находитесь в учреждении, где нет никаких кооперативов и никогда не было. Мы лечим детей бесплатно. И врачи, которые здесь остались, каждый день приходили на работу и получали за это нищенскую заработную плату. Сейчас положение гораздо лучше. И вот когда все стабилизировалось, кто-то собирается замахнуться на структуру здравоохранения. Это опасно. Я говорю: не трогайте структуру. Функционируя в условиях нехватки денег, она показала свою эффективность. Дайте ей чуть-чуть больше средств в соответствии с международными нормами. Доведите расходы на здравоохранение до 5-6 процентов ВВП, как по стандартам ВОЗ, а не до 2,9 процента, как теперь. Разве можно, выкручивая руки населению, перекладывать на него медицинские расходы? Ведь народ-то у нас бедный. Только 15 процентов могут платить за медицину, а остальные? Невзирая на лица, я говорю, что думаю. Самое главное, что последствия предлагаемых реформ не просчитаны ни экономически, ни социально.

- Вы занимаетесь и "детскими" проблемами структуры здравоохранения?

- Мы, педиатры, я надеюсь, добились того, чтобы детские поликлиники не были закрыты. Я считаю, что во всех регионах России - и на Камчатке, и в Чите, и в Москве - любой ребенок должен иметь возможность получать адекватную помощь. А это можно сделать, только оторвав финансирование детской медицины от административного деления, ведь у регионов разное экономическое состояние. Либо надо дотировать каждый регион из федерального бюджета на здоровье детей. На очереди закон о защите детства, который мы хотим инициировать. Так что главная работа по спасению детей у нас впереди.

- Звание "Европеец года" - не первое ваше громкое звание. Что чувствуете, когда получаете такие награды?

- Сказать, что это неприятно? Чепуха. Конечно, приятно. Но чтобы это отразилось на мне как на человекеЙ Никак, это точно. А вообще бывает по-разному. Например, мне очень дорог диплом лауреата "Своя колея" фонда Высоцкого. Не только потому, что я люблю творчество Высоцкого. Для меня важно, что собрались люди, которых я уважаю, и приняли такое решение. Еще, например, звание "Гордость России", которое дали мне "Аргументы и факты". Почему оно особенно дорого? Это не редакция выбрала, а читатели. Это народная награда. Кстати, бывает и другое. В Интернете я нашел сайт какого-то священника, там написано, что в "Норд-Ост" я носил не лекарства, а яд. Когда такие вещи читаешь, думаешь: ну что, в суд на него подавать? Да и в других изданиях, особенно когда я твердо отстаиваю свою позицию, напишут такое... А что делать? Я ни в каких партиях не состою. Но знаю, что иметь самостоятельное суждение в России неудобно. Потому что бьют и справа, и слева. Соглашаться с чужим мнением, если оно мне не нравится, никогда не буду. Я все делаю только по своему убеждению.

Алла Астахова

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Яндекс цитирования

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера