Архив   Авторы  

Посильнее "Фауста"
Искусство

В Санкт-Петербурге на театральном фестивале "Балтийский дом" прошел предпремьерный показ нового спектакля Эймунтаса Някрошюса

Огромный зал "Балтийского дома" был забит под завязку. Все четыре часа (у Някрошюса спектакли всегда долгие) вдоль стенок теснились студенты, питерские и московские, специально приехавшие. Пришли и иностранцы - критики и продюсеры. Спектакли литовского театра Meno Fortas - желанные гости едва ли не на всех мировых фестивалях, так что маленькая Литва известна теперь всюду благодаря баскетболу и Эймунтасу Някрошюсу. Баскетбол в последнее время сдает позиции, но Някрошюс не подводит. Мировую премьеру сыграют в Италии (сопродюсеры постановки - итальянцы, основная часть денег дана ими). В Москве "Фауста" покажут в середине ноября на фестивале, который устраивает Фонд Станиславского. В питерской афише значилось скромное - "эскиз спектакля". В каком-то смысле это и был эскиз, работа над которым еще не закончена. Будет уточняться финал, подтянутся ритмы и так далее. Но главное ясно уже сейчас - создано грандиозное театральное сочинение, абсолютно адекватное гетевской громаде. Едва ли не впервые такое случилось, поскольку сценических удач с "Фаустом" припомнить трудно. На обсуждении, которое состоялось на следующий день после показа, один очень серьезный критик, большой знаток зарубежного театра, профессор РАТИ, высказывая какие-то свои замечания в адрес увиденного, вдруг спохватился: "Может быть, это я был не на уровне спектакля". И так ведь с Някрошюсом практически всегда - он заставляет тебя быть на уровне.

Об этом режиссере критики давно и упорно твердят: он - гений. Громкое, конечно, слово, но в сущности так оно и есть. Смотришь его спектакли, не столь частые, как хотелось бы (но ведь шедевры по расписанию не рождаются), и понимаешь - все не зря. Живешь не зря, и театром не зря увлекся. Он и нашу профессию оправдывает, поднимает куда-то ввысь, и свою - режиссерскую. На фоне того, что нынче называется продвинутым современным театром, рядом с энергичными физическими упражнениями и новейшими техническими приспособлениями, превратившими живого человека на сцене в бессловесную марионетку, его спектакли - настоящее творчество. Они столь значительны и огромны (речь не о том, сколько они длятся), столь чувственны и почти всегда трагичны, оттого и не вписываются ни в какой ряд. Их трудно ухватить целиком и сразу, они проступают в тебе постепенно, буквально вынуждая вновь и вновь вспоминать увиденное, и уже не отпускают. Чаще всего с нами ведь как бывает: приходишь в театр, а тебе показывают - когда лучше, когда хуже - хорошо тебе известное, легко угадываемое. А с Някрошюсом никогда не знаешь, чего ждать. То есть почерк у него, как у всех людей, свой и уже нам знакомый, авторство его спектаклей опознается сразу, но их содержание всякий раз поражает. Думаю, гения от всех прочих отличает именно это. Набравшись профессионального опыта, почти всегда можно понять (если, конечно, есть что понимать), как сделана та или иная сцена у большинства режиссеров (включая и очень хороших). Понимаешь логику их мысли, знаешь методику и так далее. А у Някрошюса - всегда загадка, не дающая покоя вот уже сколько лет. Потому что никогда нам не угадать, каким образом, в каком сне сочиняются, например, такие мощные образы, как вошедшая уже в историю театра люстра из льда, висящая в "Гамлете" во время монолога "Быть или не быть". Когда капающая вода буквально разъедает сшитую из бумаги рубашку мучающегося героя. Или знаменитый танец-схватку Отелло и Дездемоны. Ну и так далее, примеров не счесть. Их и в "Фаусте" много, моментов полного и абсолютного восторга, когда дух захватывает, сердце замирает и, неловко сказать, слезы подступают близко-близко. Однако начнешь описывать, а все удивятся - так просто?

Вот именно, просто. В этом-то все и дело. И сны никакие Някрошюс во время репетиций не видит, не о чем не грезит, в облаках не витает, он внимательно читает текст. И даже комментарии к тексту. Одним словом, много работает, не доверяясь одному только дару, данному свыше. Тем и интересен. Писателя (Чехова, Пушкина, Шекспира или Гете) он сначала осваивает, потом присваивает и, наконец, поглощает полностью, выводя на какой-то поистине космический уровень. Вот Фауст (Владас Багдонас) едва выходит, а на него откуда-то сверху с грохотом валится стул с книгами. Он, бедный, "не вкусил, чем жизнь остра", все порывается "смыть учености налет", а черные духи, прислужники Мефистофеля, уже опутывают сцену веревками и подвешивают к ней жестяной абажур с яркой лампочкой. Куда Фауст, туда и абажур, изворачивается, носится по веревке, как сумасшедший, туда-сюда, в глаза светит - безжалостный светоч познания, орудие пытки. Именно из него, из этого светильника разума, Фауст собрался было яд выпить, но Мефистофель не дал, унес - еще не время, эксперимент не начался. Принято говорить, что у Някрошюса метафора на метафоре сидит и метафорой погоняет, так их много на один квадратный метр текста. Честное слово, это неправда. Чем дальше, тем больше простоты и ясности в его спектаклях. Сложнейшего "Фауста" (надо уточнить, что представлена только первая часть двухчастной трагедии Гете) он прорисовал нежными графическими штрихами, и его смысл открывается всем желающим наконец узнать, где же там, в этом неподъемном философском сочинении, собака зарыта. Настолько ясна история, режиссером рассказанная.

Все начинается с качелей. На одной стороне доски - Бог в белом камзоле (Повилас Будрис), на другой - чертенок в черном. Не правда ли, интересно, кто кого перевесит? Вот и Някрошюсу интересно, о том и спектакль ставит. И Бог, и черти, и Фауст у него, конечно, абсолютно земные, крестьянские. Вот Бог-трудяга с натугой и скрипом вертит бревно, на котором только что раскачивался, медленно и тяжело раскручивает нашу вселенную, а вот и Мефистофель (Сальвиюс Трепулис) тут как тут. И два этих парня (по-другому и сказать-то трудно) сговариваются поставить эксперимент над третьим, посмотреть, как вести себя будет. Хочет он жизнь узнать, от знаний отказаться, возомнил себя богоравным - вот и пустим его в самую гущу. Ну а чем кончилось, известно даже тем, кто Гете так и не осилил. Фауст и душу дьяволу уступил за миг счастья, и девушку невинную погубил, до тюрьмы довел. А Бог и Мефистофель и тут рядом. Один про Маргариту, к казни готовую, говорит: "Спасена", другой утверждает: "Осуждена". Качелями началось, качелями и заканчивается (впрочем, Някрошюс как раз финал собирается еще дорабатывать).

Все прочее время правит бал Мефистофель. Он и его подручные всюду, снуют по сцене, те или иные образы на себя примеряют. Не дают Фаусту умереть раньше времени, выталкивают к нему Маргариту, в бездну вовлекают. Постоянный някрошюсевский актер Владас Багдонас, Фауста играющий, обладает столь сильным трагическим темпераментом, что его и сравнить-то у нас не с кем. Но вот что интересно, он играет человека мощного и бесконечно слабого одновременно. Его Фауст хотел быть равным Богу, а оказался опутанным сетями, ведомым, как какая-нибудь марионетка в руках опытного кукловода. В том и трагедия, простая до слез. Вот он выбор, ему предлагаемый, - узел, туго скрученный суровым канатом. Огромный узел на натянутой вдоль сцены веревке, который Фауст Багдонаса пытается закрыть своим телом, а он, коварный, все время выскакивает. Такими же веревками, оказывается, Фаустовы мучения изобразить можно. Вот их несколько через сцену брошено, черти их за концы дергают, волнами пускают, все равно как сердечный пульс на кардиограмме, нервы мотают. И сцен таких, сумасшедшим образом сочиненных, в "Фаусте" много. Не знаешь, как описать, чтоб проняло, как и нас, видевших. Вот, например, поразительная лирическая сцена между Фаустом и Маргаритой (очень хорошая, совсем молоденькая студентка третьего курса консерватории Элжбиета Латенайте, дочка композитора этого спектакля Фаустаса Латенаса). Она здесь ничуть не кроткая овечка, девушка с характером, по сцене вприпрыжку скачет, визжит, длинные волосы во все стороны развеваются. Он дует ей в лицо, чтобы волосы пригладить, она их нарочно лохматит, и все повторяется вновь и вновь, бесконечно. Грехопадение сыграно в круге, наскоро сооруженном из каких-то палок, чертями на сцену брошенных. Герои всего лишь обнимают друг друга, неистово, с какой-то дикой, языческой страстью, задыхаясь от усилий и ужаса, и в конце концов падают, обессиленные.

К этому времени на сцене скапливается все больше и больше странноватых сооружений в форме конуса. То ли башни, то ли пирамиды, то ли топки - одним словом, ад (сценография Марюса Някрошюса, сына). Да еще сверху весь спектакль свешивается какое-то корыто с огнем, обещая поджарить грешников. Надо всеми висит, без разбора. И Бог в этом спектакле скромен до отчаяния, разговаривает все больше шепотом, ни на чем не настаивает, ему как будто постоянно неловко и за себя, и за нас всех. Некоторых это смущает, говорят - Някрошюс, как всегда, слишком уж мрачно на жизнь смотрит, не так, как Гете. Про Гете не скажу, хотя особого просветления и у него в тексте не вижу, но Някрошюс и в самом деле неутешительные мысли о человечестве нам предъявляет. А что вы хотите? Грешим-то много.

Марина Зайонц, Дмитрий Матвеев (фото)

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Яндекс цитирования

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера