Архив   Авторы  

Политически подкованный
Искусство и культураИскусство

Кирилл Серебренников: «Я перевыполнил норму по болевым точкам современности»





 

В этом году Кирилл Серебренников поставил личный рекорд, за несколько месяцев выпустив подряд три острополитических спектакля: «Околоноля» по роману, который приписывают Владиславу Суркову, «Отморозки» по прозе Захара Прилепина и оперу Римского-Корсакова «Золотой петушок» в Большом. В новом сезоне на «Винзаводе» под его руководством начнет развиваться инновационный проект «Платформа». Кирилл Серебренников рассказал «Итогам», зачем надо осваивать новые территории в искусстве.

— Кирилл, в этом году вы штампуете политические спектакли один за другим — выдали сразу три громкие премьеры. По мнению многих, пусковая кнопка этого конвейера находится в Кремле...

— Диапазон домыслов был очень широким: от того, что я вступил в партию «Единая Россия», до того, что мне за заслуги перед Кремлем дали шикарный театр на «Винзаводе». В то время как остальные коллеги прозябают. Сначала эти глупости забавляли, потом стали утомлять. Люди читают заметки, написанные дураками или подлецами, и верят этим бредням и провокациям. Да, это был для меня кровавый год... Не только потому, что я выпустил три столь разных спектакля. Они еще и вызвали такой непростой резонанс. С одной стороны, приятно, потому что театр давно не становился полем битвы и споров, связанных с общественным интересом. С другой... Я ко всему привычный, но такого в прессе про себя давно не читал. Впрочем, я сам виноват: придумал себе такой политический сезон.

— Кто-то из наших думских деятелей брякнул, что парламент — не место для политических дискуссий. А театр для этого подходящее место?

— Я устал повторять: дело не в политике, не в противостоянии с властью. Не об этом мои спектакли. Главной точкой исследования является человек. Его боль, оттенки его ума, его души. В «Околоноля» он идет на поводу у обстоятельств, подписывая договор с дьяволом, с властью. Тема «Отморозков» — протест против несправедливости. Я убежден, что режиссер из чувства личной художественной гигиены и в качестве общественной повинности обязан хоть раз в год ставить актуальный современный материал. В этом году я перевыполнил норму по болевым точкам современности. В следующем возьму передышку.

— «Околоноля» спектакль «Табакерки», но идет на Малой сцене МХТ. Это в расчете на какую аудиторию?

— Тут мне пришлось держаться за свой замысел руками и ногами, потому что театр хотел, конечно, выпустить этот спектакль на аудиторию, в количественном смысле гораздо большую. Я сказал нет. Сто человек, и не больше. Потому что на бедах страны зарабатывать нельзя.

— Ну и как? Они не стали зарабатывать на бедах страны?

— Обманули, конечно, и сделали билеты по пять тысяч. На это я повлиять уже не мог. Но сейчас, скажем так, заканчиваются люди по пять тысяч и начинаются люди по три тысячи. Глядишь, и эти закончатся, и придут зрители, для которых, собственно, спектакль и делался. Но я никоим образом не хочу обидеть людей, которые могут купить дорогой билет. Среди них есть умнейшие и прекраснейшие представители рода человеческого. Но есть и те, кто приходит только потому, что слышали в своей тусовке, что на это надо идти обязательно. «Околоноля» для них входит в некий шорт-лист светских мероприятий. Был случай, когда пришел такой «человек по пять тысяч» с дамой. А там перед спектаклем надо пройти по инсталляции из книг — они прошлись по книгам, зашли в черный, на гроб похожий зал, посмотрели... бросили программки, билеты и ушли еще до начала спектакля. Не понравилось им: что-то все мрачное какое-то. Они уверены, что им за пять тысяч должны делать всячески приятно. Они к этому привыкли. А это не спектакль-развлечение. Это тяжелый спектакль-полемика, спектакль-работа, спектакль-диалог. И мне не важно, в конце концов, за какие деньги на него приходят люди, которые хотят этого диалога.

— Как бы вы определили свою публику вне контекста цены на билет?

— Одним словом? Трудно. Легче от противного. Не быдло-класс, не гопота, которой сейчас слишком много развелось. Не те, у кого мозг соединен напрямую с кишечником. Прежде всего на мои спектакли ходят студенты. И я очень этому рад. Есть светская, достаточно гламурная публика, которой тоже много. И этому я счастлив. Потому что и тут достаточно людей, подлинно интересующихся искусством и просвещенных в этом деле. Есть интеллигенция, которая сегодня сильно поляризована, и, увы, многие сильно деградировали — их просто вымыло из культурной среды жизненными неурядицами. Удержаться на плаву, продолжать себя строить через культуру и свою жизнь поверять культурой очень трудно. Те люди, которые остались интеллигенцией несмотря ни на что, не имеют возможности покупать дорогие билеты, но они попадают на спектакли. Я всегда, если есть возможность, им помогаю. Потому что это замечательные зрители — умные, тонкие. Всех этих людей, по-моему, отличает очень важное качество — они любопытные. Им интересно. Вообще мне кажется, что любопытство и любовь к искусству сильно связаны.

— Вы ратуете за актуальное искусство и в то же время работаете в Художественном театре, держащемся на традиции. Не чихается в почтенной пыли веков?

— Да ничего подобного. Никакой пыли. Сегодня это один из лучших театров в стране. Там такая труппа, такой порядок заведен, который позволяет многое менять, не бросая тень на традицию. Большой, но хорошо работающий механизм, который легко повернуть куда угодно. У него суставы не затекли. Артисты работают по контракту, и есть возможность эту кровь все время обновлять. Это живой театр. Осложнение — необходимость соответствовать формату.

— Формат — это наследие Станиславского, русской психологической школы?

— Нет, конечно. Просто там надо каждый день наполнять тысячеместный зал публикой, которая должна купить эти билеты по три — пять тысяч рублей, ну иногда по полторы тысячи. Это и есть формат. Там дорогие билеты. Туда ходит очень специальная публика, в основном буржуазная. И это, разумеется, задает некие обязательства. Причем за эту аудиторию шла долгая борьба. И Художественный театр победил, но, победив, оказался в ловушке. Теперь уже с этой аудиторией надо работать, ее нельзя разочаровать. С ней непросто. Нельзя, например, взять что-то негарантированное.

— Гарантия — звезды?

— Конечно. Прежде всего те артисты, чьи имена на афише выстраивают очередь в кассу. Либо должно название быть эффектное. Третьего не дано.

— А что такое «Платформа»? В тусовке утверждают, что это и есть тот самый театр, который вам в Кремле выдали «за заслуги»...

— Хочу пояснить раз и навсегда: «Платформа» — это не тот театр, который якобы «дали Серебренникову». Театр мне никакой не дали. А «Платформа» — это проект.

— Но под этот проект вы получили грант Минкультуры в 70 вполне реальных миллионов на первый год. Кстати, миллионов чего?

— Рублей. Но их еще нет. Пока мы пытаемся получить скромную помощь от Министерства культуры, чтобы запуститься. Там, где мы собираемся работать — на «Винзаводе», он партнер по проекту «Платформа», — сейчас, кроме пустого цеха с ужасной акустикой, ничего нет. А «Платформа» — это длинная, как минимум на пять лет программа, связанная с развитием новой площадки в Москве. Она, думаю, могла бы стать продолжением идеи фестиваля «Территория» и способствовать развитию современного театра. Сам фестиваль по разным причинам свалил из Москвы. Он теперь путешествует. Мы его в Казани проводим, в Перми провели, в Берлине, ведем переговоры с Уфой. А я придумал для Москвы такую историю, которая соединяет в себе четыре направления — театр, танец, музыку, медиа. Это и есть проект «Платформа».

— Ну и как вы будете обустраивать «Платформу»?

— У каждого из направлений проекта свой куратор и соответственно своя большая программа. Я занимаюсь театром. На открытие планирую проект под условным названием «Ария». 12 арий исполнят 12 певцов, а 12 режиссеров их поставят. Вполне вероятно, что на следующий год или на следующий сезон сменятся кураторы и будут другие люди работать.

— Вас тоже можно сменить?

— Как куратора театральной части — да. Мне хочется, чтобы, например, Андрей Могучий это сделал в следующий раз. Моя задача как худрука — настроить площадку и ее программирование так, чтобы четыре базовых направления пересекались друг с другом, выдавая интересные результаты. Как калейдоскоп. Это и поле эксперимента для профессионалов, и площадка для ярких дебютов. Плюс есть еще и пятое направление — образовательная программа, где будут мастер-классы, дискуссии. Но, разумеется, и после каждого спектакля или представления предлагается обсуждение, такое варево в теме. В общем, это одновременно лаборатория и место, куда художник может приехать, чтобы за короткий срок сделать и показать работу. Получилось — возможно, поедет куда-нибудь дальше, за пределы «Винзавода», не получилось — все. Художник имеет право на ошибку, на пробу.

— Но художник должен еще уметь ответить за ошибку. Нам катастрофически не хватает честных и яростных дискуссий, чтобы отличать искусство от профанации.

— У нас не хватает не дискуссий, а дискурса. Нет говорения о предмете, в процессе которого все формулируется. Причем не оценочно, с точки зрения бытовых эмоций (нравится — не нравится), а профессионально, искусствоведчески. Такие вещи, как, допустим, акции группы «Война», оцениваются вне контекста и истории искусства, потому что нет оптики, чтобы рассмотреть и понять это явление. Проблема еще и в том, что у нас ведь не написана история российского искусства. Все мировое искусствоведение сегодня пишется по-английски, потому и помещается исключительно в тот контекст. Все формулировки, термины, даже периодизация — оттуда. Актуального искусствоведения на русском нет, как нет театроведения или киноведения. Те, кто сегодня описывает хоть как-то процесс, — это же не «веды». Это обычные журналисты со своими прикладными задачами, пишущие субъективные заметки в силу своих способностей. У нас почти нет серьезных изданий. Сейчас возродился журнал «Театр», который всеми силами старается создать дискурс. Но нет людей, способных написать серьезную статью. Или есть журнал «Искусство кино», который все время куда-то выгоняют, — он же держится, по-моему, на энтузиазме одного Даниила Дондурея. В отсутствие дискурса дискуссии о современном искусстве регулярно вырождаются в передел зон влияния, в сведение счетов, в желтую таблоидную журналистику. И в результате страдает сам предмет — искусство. Им никто не интересуется, оно на периферии внимания. Всех волнуют бабки, кто с кем спит и кто против кого дружит. Мне это неинтересно.

— Где же вы возьмете для такого проекта публику? Считается, что сегодня она еще большая дура, чем вчера.

— Не думаю, что это так. Просто сегодня пространство культуры, связанное с сакральным жестом художника, с посланием от посвященных посвященным, публикой обычной воспринимается не с пиететом, как еще совсем недавно, а с подозрением. Сегодня для профанной публики высокое искусство — не круто, не кайфово и не прикольно. Люди, живущие в Интернете, в пространстве, лишенном вершин, где каждый может все, не понимают, что такое «жизнь, положенная на алтарь искусства». Ведь каждый может взять камеру, снять кино, выложить в Сети, прославиться на какие-то 15 минут или там секунд, о которых говорил Энди Уорхол. Каждый может писать всякую ерунду в блоге и стать ньюсмейкером. Налицо очевидная смена парадигмы — уход от сакрального жеста, от искусства для посвященных к крайне простому, скажем так, демократичному искусству для масс.

— И вам приходится угождать массовой публике?

— Если я делаю спектакль для аудитории в сто человек, то нет. Что чувствую, то и делаю. Снимая кино, я уже должен думать о том, кто его будет смотреть. Я не обязан под публику подстраиваться. Но чтобы с ней разговаривать, надо ее понять и иногда, увы... что-то забыть, поглупеть. Выпустить к ней своего внутреннего идиота, как завещал нам Ларс фон Триер. Вот я ставил «Золотого петушка» в Большом театре, понимая, что эта опера — народное развлечение, настоящий блокбастер. И музыка Римского-Корсакова совершенно очевидно обращена к широким массам. И сюжет сказочный. И спектакль надо обращать к тем, кто, может, первый раз пришел в оперу. Надо, чтобы они во всем разобрались, чтобы у них появилось желание вернуться в оперный театр.

— Ну на «Винзавод»-то такая публика не ходит. Как вы под нее подстраиваетесь?

— Никак. Туда приходят люди, как-то связанные с современным искусством. Мы там играем спектакль «Отморозки», который я поставил со своими студентами. И вступаем в прекрасный диалог со зрителем, ради которого можно забыть и неудобные для театра помещения, и холод, и плохую акустику. Но эти зрители могут посредине действия встать, уйти покурить или поговорить по телефону и вернуться. Потому что для них нет никакой сакральности в театральном действе. Они ж на выставках или в кино выходят из зала. Нет у них того отношения к театру, как к храму искусства, где надо сидеть на краешке стула, вытянув шею, и внимать властителям дум. Встал, вышел, вошел. Конечно, это ужасно, чудовищно. Их надо просвещать, что так делать нельзя.

— Может, не стоит? Пусть создают свои традиции восприятия.

— Я говорю про традиции поведения. Традиции восприятия у них сформированы современным искусством, Интернетом, новыми медиа. У них быстрые мозги, искренние ощущения. Им априори известны правильные способы поглощения информации. Но у них нет норм поведения в театре. Или, возможно, театр для них еще не придумали. Вот как раз и будем пытаться это сделать в рамках проекта.

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера