Архив   Авторы  
Кризис - тот самый момент, когда надо переходить на отечественное, считает Виктор Христенко. На фото: посещение центра высоких технологий ХИМРАР, разрабатывающего лекарства

Трудное детство
Политика и экономикаВ России

"Российская экономика  ребенок, у нас выше, чем на Западе, "температура", острее симптомы, но мы имеем все шансы не стать "хрониками", если поймем, с чем надо расставаться, а что переделать или создать заново",  говорит глава Минпромторга Виктор Христенко

 

По данным Росстата, в январе — феврале промышленное производство в России снизилось почти на 15 процентов в годовом исчислении. Темпы падения начали замедляться, но все еще вдвое превышают бюджетный прогноз. Выдержит ли экономика испытание кризисом и в какой форме из него выйдет? Об антикризисной программе правительства, ее целях и адресатах в интервью «Итогам» рассказывает министр промышленности и торговли Виктор Христенко.

— Виктор Борисович, когда кризис кончится?

— Еще в сентябре прошлого года я говорил, что для выхода из кризиса потребуется три года минимум, но скорее от трех до пяти лет.

— Реальный сектор много потеряет?

— Для разных отраслей по­разному. Но мы уже никогда не будем докризисными, выйдем из этой передряги с другим обликом промышленности.

— Он уже нарисован, этот облик?

— Да, конечно, в тех самых отраслевых стратегиях, которые мы по всем ведущим отраслям принимали и утверждали еще «до того», и мы до сих пор продолжаем эту работу. Как ни странно, кризис если на что и не повлиял, то на эти стратегии. Мы только укрепились в необходимости реализовать их. Как нам удастся это сделать, сказать сложно, но надеюсь, что без больших потерь.

— Но ситуация тяжелая: данные Росстата говорят о почти 15 процентах спада промпроизводства. В чем причина?

— Я бы сравнил ситуацию с тем, как протекает болезнь у детей: в отличие от взрослых с высокой температурой, зато быстро вырабатывается иммунитет и, как правило, без последующих осложнений. Российская экономика — ребенок, у нас выше, чем на Западе, «температура», острее симптомы, но мы имеем все шансы не стать «хрониками», если поймем, с чем нам в структуре экономики надо расставаться, а что переделать или создать заново. Нынешний кризис для промышленности — это кризис спроса. Ну, например, по такой отрасли, как автопром, это очень заметно. В феврале 2009 продажи новых легковых автомобилей сократились на 38 процентов по сравнению с прошлым годом. Причем спрос падает по всей «линейке» — как конечный, так и инвестиционный. Сокращение инвестиционного, в свою очередь, идет двояко — как со стороны тех, кто был заинтересован в продукции российской промышленности, так и у самой промышленности, которая под растущий спрос строила свои инвестпрограммы. Интересный факт: сокращение внутреннего спроса в России идет более масштабно, чем спроса на внешнем рынке на российские товары и услуги. Например, в России потребление стальной продукции в IV квартале 2008 года по сравнению с III кварталом снизилось на 47 процентов, а в мире — только на 20 процентов. Подытоживая: мировой кризис захватил Россию больше, чем многие развитые страны.

— Почему? За что страдаем?

— Из­за структуры экономики. Подобного нет нигде в мире — мы уникальны: с одной стороны, Россия зависит от экспорта сырьевой группы товаров, что и составляет основу ее экономики, экспорта (точнее, почти весь экспорт), платежного баланса, бюджета, с другой — такая зависимость не компенсирована покрытием внутреннего рынка по другим, несырьевым направлениям, что приводит к зависимости от импорта большинства групп товаров. Вот такая двойная зависимость и объясняет тяжесть нынешней ситуации. Кризис сначала ударил по финансовой сфере, потом по промышленности, цены на основные сырьевые товары упали в разы, а на все импортное взлетели из­за девальвации рубля. При этом на потребительском рынке постдевальвационный рост цен еще не завершен, так как поставщики и торговля пытаются смягчить этот болезненный процесс и не отпугнуть покупателя.

Распределение расходов российских домашних хозяйств сориентировано больше на потребление, причем текущее, а не накопление. В структуре нашего потребительского рынка больше половины составляет продовольствие, оставшаяся часть делится на товары длительного цикла, а также лекарства и прочее. Скажем, импорт на фармацевтическом рынке составляет порядка 80 процентов, в продовольствии этот показатель превосходит в целом по стране 40 процентов. Что изменилось в эпоху кризиса? Не изменилось потребление продуктов питания и лекарств, все остальное существенно сократилось. Еще в прошлом году 40 процентов автомашин покупалось в кредит, сегодня автокредит умер, потому что для многих потенциальных покупателей брать деньги под 20—25 процентов годовых — это нонсенс. Лучше уж подкопить и купить машину полностью на свои. То же самое с ипотекой. Хорошо, что мы не залезли туда так глубоко, как это сделали США. Впрочем, дело не в одной только цене кредита, но и в появлении у покупателя неуверенности в том, что он сможет рассчитаться с долгом. Кризис как раз и ударил по этой важной составляющей: люди стали сомневаться в надежности своих доходов завтра или через год.

Последствия сокращения инвестиционного спроса еще тяжелее. Не надо быть большим аналитиком, чтобы заметить неработающие краны на стройках, где еще вчера кипела жизнь. Цена кредита под любой вид деятельности стала слишком высокой, а обеспечение под него непомерным, потому что рынок и банки в несколько раз понизили стоимость залогов. А что такое стройка, например, для черной металлургии? Это 30 процентов всего производства металла для внутреннего рынка. «Проседание» такого объема делает невозможным осуществление практически всех инвестиционных проектов.

— Получается, что рост был неоправданно высок?

— Мы действительно разогнались так сильно, что не снилось никакой Америке или Европе. Под этот тренд строились корпоративные стратегии, выдавались банковские кредиты, и вдруг резко возникшая неопределенность на рынке привела к тому, что мы сорвались с довольной высокой и крутой горки. Падать оттуда куда как чувствительнее, чем с более пологого холма.

— Но рост шел за счет доходов от экспорта сырья, прежде всего нефти, цена на которую — фактор неопределенный. Значит, сами виноваты...

— Нет единого для всех ответа. Если мы говорим о государстве, то оно поступило весьма разумно: несмотря на давление и попытки потратить скопленные от нефтеэкспорта средства, оно создало резервы. Страшно даже не то, что такой «подушки» могло не быть, а то, что если бы эти деньги начали тратиться до кризиса, они бы создали ряд социальных обязательств, невыполнение которых имело бы серьезные политические последствия.

Кстати, одним из аргументов сторонников создания резервов как раз и была непредсказуемость цены на нефть. Я прекрасно помню, как мы на совещании в Белом доме обсуждали введение экспортных пошлин на нефть, и правительство предложило установить 98­процентное изъятие после отметки в 30 долларов за баррель. Мировая цена в то время была десять. Что тогда говорили нефтяники? «Да хоть 102 процента! После 30 долларов? О чем вы говорите!?» А это было не так давно по историческим меркам — десять лет назад. А за отметку в 30 долларов за баррель цена тогда перевалила достаточно быстро. Конечно, цены на нефть никто в мире не умеет прогнозировать, поэтому это было очень правильно — создать резервы на том, что мы не заработали, а получили благодаря конъюнктуре.

Теперь о компаниях. Надо ли было им затевать такие стратегии развития на столь зыбком фундаменте? Тут опять же единого подхода быть не может. Большие корпорации — уже даже и не российские, а мировые, черпающие информацию из тех же источников, что и их западные коллеги. Прогнозы тогда говорили о возможности кризиса, но никто не назвал хотя бы приблизительные сроки его начала. Все случилось раньше, чем ожидали. И протекает куда как масштабнее. Такого не ожидал никто. Ошиблись все, но корпоративные планы, построенные на том тренде развития, были верны со стратегической точки зрения. Все компании вели достаточно агрессивную политику по новациям и модернизации производства. И вот этого бы не хотелось потерять. Собственно, именно это и является моей самой большой головной болью — ответить на вопрос: с чем российская промышленность выйдет из кризиса? Нужно минимизировать потери для качества дальнейшего развития. Понятно, что выйти такими, какими мы были, мы уже не сможем. Но многие существенные проекты, которые меняют облик российской экономики, вступили в фазу реализации еще до кризиса. Сегодня можно найти основания их бросить, но это было бы худшим из зол. Потому что когда температура у «девочки» спадет, она будет здоровой, умной, но небогатой. А хотелось бы, чтобы еще и богатой.

— Какие проекты вы считаете стратегическими?

— По самолетостроению: несмотря на все трудности, наш проект «Сухой Суперджет» практически не был передвинут в графике. «Боинг» и «Эрбас» сделали это в отношении своих стратегических планов, мы — нет. Уже в этом году будет завершена сертификация двигателя и машины, начнется поставка машин заказчикам. В этом же году мы поставим «на крыло» истребитель пятого поколения, как бы ни было трудно. Эти проекты выведут отрасль на качественно новый уровень. Нам всем нужен успех. Мы так долго к этому готовились, теперь эти проекты вышли на финишную прямую, и мы вправе рассчитывать на заслуженный успех. Конечно, есть искушение отложить — тяжело, денег не хватает, — но если мы поддадимся слабости, то результаты будут катастрофическими. Эти проекты потом уже никому не будут нужны. Это же рынок! Если мы не выдадим новый среднемагистральный гражданский самолет МС­21 в 2014—2015 году, с российским гражданским авиапромом можно будет заканчивать. Нам не подходит бразильский пример. Да и обидно! Россия на этом рынке почти с самого зарождения отрасли. У нас такие наработки, что мы просто обязаны выйти с новым проектом магистрального самолета, когда это не сделает еще никто: «Боинг» и «Эрбас» планируют завершить аналогичные разработки в 2017­м. Мы должны их опередить, или все не имеет смысла.

Судостроение. Вот уж где раздаются голоса, что сейчас не время затевать масштабные проекты, а нефть чем­нибудь перевезем. Неправильно! Мы опять же бьемся за внутренний заказ, на который есть спрос. Есть груз, есть отличные судоходные компании, судостроение тоже есть, только неэффективное — его надо модернизировать и перепрофилировать из военного в гражданское. Запускать создание новой верфи нужно именно сейчас. Иначе где и что мы будем строить через четыре года? В каждой из отраслей есть сегодня такие знаковые проекты, которые создают новое качество, новый облик отрасли. А раз банки боятся рисков даже по таким проектам, правительству надо разделить их с ними, если хотите, взять грех на душу, чтобы все это осуществилось. А иначе неясно, зачем нам преодолевать кризис.

Автопром тянет несколько инвестпроектов, по которым с каждым годом в России должен увеличиваться объем производства. К 2015 году более 2/3 нашего рынка должно быть занято машинами, произведенными в России. Под развитие автопрома развернули инвестпроекты металлурги. На той же «Магнитке» это стан «2000» — под выпуск качественного автомобильного листа. Там же вложили уйму сил и средств в стан «5000», увязанный с расширением мощностей в смежной отрасли по производству труб для нефте­ и газопроводов. Остановить уже невозможно, так что как бы трудно ни было, стан «5000» будет пущен ко Дню металлурга.

— Государство ограничено в ресурсах. Значит, придется отбирать «овец» на заклание. Жертвы намечены?

— Лучше действовать от обратного — определяться с теми, кому мы можем помочь, разделить риски даже в таких тяжелых условиях. «Надо жить и давать жить другим». Вы правы — ресурсы сильно ограничены. Всего пару­тройку месяцев назад доминировало ощущение, что в России так много резервов, что можно ложкой грести. Однако за сравнительно небольшой срок резервы сократились на 200 миллиардов долларов (с учетом валютной переоценки).

К тому же, как показали время и практика, все бесконечное конечно, и чрезмерное участие государства может привести к таким негативным макроэкономическим последствиям, как инфляция, например. Стало быть, госучастие должно быть ограничено. Сегодня уже определен объем антикризисных мер — поддержка банковского сектора, помощь реальному сектору и гражданам. Например, из немалого бюджета Минпромторга (без антикризисных мер это порядка 120 миллиардов рублей в этом году) мы помогаем по ряду проектов. Конечно, где­то мы сократили расходы за счет снижения цен у поставщиков, где­то срезали финансирование, но мы пытаемся максимально сохранить объемы заказов и работ. А что­то идет прежними темпами: не тронули перспективные проекты или не стали сокращать субсидии, связанные с процентными ставками по кредитам на перевооружение, на сезонную закупку для легкой или лесной промышленности. По сути это и есть антикризисные меры — держать ставку. Плюс сейчас нам еще добавили денег — на субсидирование различного рода кредитов под целевые проекты. Например, на субсидии экспортерам промпродукции — 6 миллиардов рублей. Субсидирование техперевооружения по отраслям — 2,5 миллиарда.

Конечно, инвестируем в «уставники» предприятий ОПК — это приоритет безопасности государства. Плюс к этому меры, направленные на поддержание спроса. Классический пример — все тот же автопром, где пакет таких мер системный, развернутый — от регулятивных, связанных с таможней, до увеличения объемов закупок техники для нужд государства на 12,5 миллиарда рублей. Но государство по спросу никогда не сможет заменить частный сектор. Мы не в состоянии купить два миллиона легковушек! Так что главное — вернуть заинтересованность граждан в приобретении автомобиля. Для этого в том числе будут субсидироваться ставки по автокредитам в ценовом сегменте автомобилей до 350 тысяч рублей.

Но помочь можно не всем и не везде. И мы, безусловно, расставляем приоритеты — по значению этого сектора экономики для России и по важности социального аспекта.

— Вы упомянули о вхождении государства в «уставники» предприятий. Их список уже готов?

— Да. В основном это, как я уже сказал, предприятия ОПК — порядка 50 миллиардов рублей. Мы уже «довнесли» в РСК «МиГ» 15 миллиардов, КАПО им. Горбунова — 4,1 миллиарда, завод им. Чернышева — 2,9 миллиарда, центр им. Хруничева — 8 миллиардов. Все знаковые фирмы из области самолетостроения, двигателестроения, космической техники — государство участвует везде.

— Сохранение рабочих мест является важным при принятии решения о помощи со стороны государства?

— Это важно, но я бы говорил о сбалансированности между потребностями промышленности и возможностями сферы занятости. Мы свои представления о значимости или о перспективах того или иного промышленного актива регулярно пересылаем в Минздравсоцразвития — по секторам и территориям. Но нельзя все сводить к богадельне! Предприятие должно быть эффективным или его не должно быть вовсе. Сами предприятия понимают важность кадров: многие еще пару лет назад мучились в поиске или воспитании квалифицированных работников, так что сейчас делают все, чтобы не потерять их. Ведь в противном случае что они будут делать, когда кризис закончится и рынки начнут расширяться? Поэтому не только на Западе, но и у нас вводятся сокращенные недели, работа в несколько смен, вынужденные отпуска. Но, с другой стороны, не следует превращать производство в собес, помогать следует только эффективным, а неэффективным придется закрываться.

— Что­то граждан не радуют пошлины на иномарки...

— Так бурно, как дела автопрома, не обсуждается больше ничто. Видимо, какую­то качественную черту в своем развитии Россия прошла, и теперь у нас автомобиль уже не только не роскошь, но даже и не средство передвижения. Это предмет первой необходимости. Что радует. С другой стороны, реакция на подъем пошлин на подержанные — подчеркиваю: подержанные — иномарки чрезмерна. Это решение было бы принято и до кризиса, но сегодня я на 200 процентов уверен в его правильности. Что происходит на Западе? Идет бешеное стимулирование омоложения парка автомашин. Купи новую, выкинь старую! А куда выкинуть? Только на емкие рынки наподобие российского. Так что наши шансы превратиться в мировую свалку подержанных авто возрастают год от года. Вдумайтесь, в прошлом году в Россию ввезено 750 тысяч старых авто, это в два раза больше, чем удалось продать всем новым заводам, производящим российские иномарки по соглашениям с правительством России... Но ведь в автопроме и смежных отраслях сегодня занято два миллиона человек, а если с семьями, то все шесть, которые зависят от автопрома. Реформа отрасли началась еще в 2005­м, за эти годы пришли инвесторы, подписали соглашения, вложили пять миллиардов долларов, нашли и обучили новые кадры, за ними потянулись металлурги с производством нового листа, химики с производством новой пластмассы. И что мы противопоставим этой системе, чей интерес? «Профсоюза» контрабандистов, который хотя и вырос численно, все же остался небольшой группой лиц, зарабатывающих миллионы на захламлении России. Вот что у нас на чашах весов. Можно было бы и дальше тянуть с решением, но мы бы заросли тогда окончательно. Чистить эти авгиевы конюшни надо было, на мой взгляд, еще пару лет назад. Тогда, видимо, не хватило аргументов, потому как перед нами маячила заманчивая «морковка» — ВТО. Казалось, что вот­вот укусим, ходили за ней, боясь сделать лишнее движение. Хотя сейчас на тему введенных пошлин никто и не выступает из членов ВТО — наоборот, поддерживают, мол, правильно сделали. И понятно почему: западные инвесторы пришли, деньги вложили, а если не ввести пошлины, то все их фабрики­заводы придется закрывать.

— Наше государство по примеру властей США намерено приобретать доли в коммерческих банках и компаниях?

— Никогда не говори «никогда». В отличие от Штатов у нас государство присутствует уже в большом количестве банков и производственных структур, чем похвастаться американская администрация не может. Возможно, они наверстывают упущенное? Но надо ли нам дальше наращивать объемы своего присутствия? Не думаю.

— Американцы делают это ради дальнейшей продажи ныне приобретаемых активов...

— Даже западные банки, которые в свое время дали кредиты нашим заемщикам, не стремятся почему­то стать акционером или собственником предприятия­должника, реализуя обеспечительные меры. И последующая продажа этой доли их, видимо, тоже не устраивает. Несмотря на то, что в кризис можно приобрести активы, скажем так, не задорого. И для этого не надо ходить ни в американскую администрацию, ни в наше правительство — можно взять то, что и так отходит тебе по кредитному договору. Почему западные банки на это не идут? Потому что это не их профиль. И правильно делают! Они стараются сделать все, чтобы собственник сам вытянул свое производство и вернул им кредит. Как в том анекдоте, когда человек торгует семечками на ступенях банка и говорит, что у него соглашение с Чейз Манхэттен банком: «Он не торгует семечками, а я не даю взаймы». Каждый должен заниматься своим делом! В этом смысле вхождение государства в частные активы, на мой взгляд, абсолютное исключение, разовый случай. Не вижу в этом смысла. Заработать мы, что ли, хотим?

— Почему бы и нет?

— Но тогда какое же это государство и бюджет? Получение прибыли — принцип действия коммерческой структуры.

— Бизнес продолжает требовать господдержки. Есть ли у государства в этом плане какие­то лимиты?

— Смотря кому и как помогать. Если речь идет о том, чтобы наши коммерческие структуры рассчитались таким образом с западными кредиторами, то эти деньги потом уйдут из страны. На чужую мельницу воду лить? Западные кредиторы и так готовы дать рассрочку. Тут надо штучно подходить: проанализировать, что за предприятие, кто на него нацелился, может ли кредитор реструктурировать долг. Если же помогать в массовом порядке, мы быстро выведем весь бюджет из страны. Но даже если речь идет не о западных, а о российских банках и кредитах, выданных ими, картина все равно не лучше: мы и так помогаем нашим банкам больше, чем реальному сектору, а тут еще войдем в капитал должников и за них рассчитаемся с этими же банками. Получается, все опять в одну корзину. Может, сами банки начнут реструктурировать долги предприятий?

— Антикризисный пакет заработал. Тогда почему не оттаял рынок кредитов?

— Банкам помогли сильно, это гигантские суммы. С другой стороны, эти средства пошли на покрытие тех рисков, которые уже возникли у банков в связи с кризисом: отток средств населения и предприятий. Деньги, выданные правительством, сыграли свою роль — они защитили вклады, снизили риски банков, но их оказалось недостаточно, чтобы открыть кредитование для реального сектора. Запуск системы происходит зачастую в «ручном режиме» при давлении со стороны правительства. Банки тоже можно понять, они правы, когда говорят о возросших рисках и туманных бизнес­перспективах заемщиков и хотят большего обеспечения под кредиты. Не только активы, но подчас, чтобы заемщик всех родственников привел и чтобы все расписались и поклялись, что отдадут все в случае чего. Хотя со всем этим все равно уверенности нет, так и быть, дадим кредит, но под высоченный процент. Лично я знаю только три вида бизнеса, которые могут отбить кредит под 25 процентов годовых, но все они нелегальные.

Правы ли банки в своих опасениях? Безусловно. Прав ли бизнес, требующий снижения планки по условиям и процентам? Безусловно. Если реальный сектор не получает кредита и не ведет текущую работу, я уже не говорю об инвестиционной, значит, его работники не будут получать зарплату. Это значит, что и они, и само предприятие со временем будут вынуждены изъять свои средства из тех же банков — круг замкнулся. Правительство же напрямую может помочь только ограниченному кругу — тому самому из списка системообразующих предприятий. У Минпромторга есть свой такой список, который побольше, чем тот, что опубликовало правительство, — около 600 предприятий. Но мы не можем продвигать их все разом. Отсев у нас очень жесткий — берем только эффективные. Труп реанимировать нельзя. Такие диагнозы тоже приходится ставить.

— Создается ощущение, что государство выделило помощь банкам без возможности контроля.

— Правительство заявило, что оно помогает банкам в расчете на то, что темпы роста кредитной массы для реального сектора будут расти не ниже двух процентов в месяц. Это нормально, потому что до кризиса эти темпы равнялись четырем процентам в месяц.

— А если прирост ниже, каковы меры дисциплинарного воздействия?

— Если прирост ниже, надо снижать ставку рефинансирования. Конечно, тут палка о двух концах: ставка должна соответствовать темпам инфляции и при этом она сама влияет на инфляцию. Но тут или инфляция, или отсутствие кредитов и атрофия производства. Иного не дано. Значит, ставку надо постепенно снижать. О параметрах можно будет судить по динамике кредитования предприятий. Главное — не спровоцировать валютных спекуляций, а для этого курс рубля должен быть реальным.

— Сегодня он реальный?

— На мой взгляд, да.

— Ниже уже не будет?

— Так это же не только от рубля зависит, но и от цены на нефть, от поведения доллара и евро. Важно, чтобы была реальная курсовая политика. Иначе начнутся спекуляции на валютном рынке, средства будут уходить из рубля в любую валюту, которая покажется более выгодной на тот момент.

— Уточните: государство намерено как­то спрашивать с банков за объемы кредитования?

— Пока единственный институт контроля — это эмиссары Центробанка, которые будут отслеживать в системообразующих банках рациональность при принятии решений. Особенно в части, касающейся валютного рынка и отношения к реальному сектору. Но эффективность такого инструмента еще предстоит выявить. Нам нужно, чтобы реальный сектор получил доступный кредит. Сделать это мы можем сегодня только одним путем — хотя бы для части предприятий субсидировать ставку, чтобы довести ее до нормального уровня. Тут самое сложное — отбор тех, кому мы окажем помощь. Проводим предприятия чуть ли не через «мясорубку», требуя план финансового оздоровления, показатели эффективности и т. д. Иначе невозможно...

— Может быть, проблема в том, что Россия задержалась на индустриальном этапе развития?

— Это как вопрос к Василию Ивановичу, за какой он, Чапаев, Интернационал? За то время, пока обсуждают теорию постиндустриального общества, мир стал другим. Причем существенно. Но уже к началу кризиса было очевидно одно — невозможность построения рая на отдельно взятой территории. Конечно, есть островки «стабильности» наподобие КНДР, но я не знаю уровень тамошнего «рая» — не был, но из того, что слышал, не уверен, что многих устроил бы такой вариант. Но и там полной локализации не получается — все равно что­то проникает извне. Остальному миру, уже давно включившемуся в процесс глобализации, очевидно, что если и можно создать у себя «рай без трубы» и жить, торгуя ноу­хау и сервисом, то только за счет кого­то другого.

Наши сложности связаны не с наличием реального сектора, а с весьма специфичной структурой экономики, как я уже говорил. Если бы структура была сбалансирована, правило о том, что реальный сектор стабилизирует экономику, сработало. Не сомневайтесь. Недаром в странах Евросоюза доля реального сектора также немалая. Вы удивитесь даже, насколько она велика. Куда больше, чем принято считать. Например, Великобритания в массовом сознании рисуется как пример постиндустриального общества — сплошная сфера услуг с большой долей импорта в торговле. А тут еще в эпоху кризиса фунт серьезно обесценился. Казалось бы, должны пойти на дно со всей экономикой? А там даже инфляции нет — напротив, дефляция! В чем дело? Я посмотрел по секторам, и оказалось, что обывательское представление далеко от истины: все продовольствие за исключением экзотических фруктов — собственное, а девальвация фунта только способствовала тому, что национальные производители еще больше укрепили свои позиции по отношению к любым импортерам. Все лекарственное обеспечение там свое. И так по всем секторам, кроме одного: не хватает энергоресурсов. Мы в России тоже занимаемся возрождением фармацевтики, да и других секторов производства. Автопром, например. А почему бы и нет, если конечный спрос на автомобили у нас 80 миллиардов долларов? А лекарства? Колоссальный рынок — 15 миллиардов долларов только в этом году.

— А может, импортное все­таки лучше? А то результат наших фармацевтических изысканий уже описан Жванецким: «CH3COC2H5 на пару и не берет»...

— Да берет уже! Я, правда, не пью таблетки, и лучше этого не делать, но я знаю, что берет. Надо просто оставить мифологию и перестать стесняться собственных возможностей. Кризис — тот самый момент, когда надо переходить на отечественное...

— Описанные вами проблемы производства, помноженные на длительность введения новых препаратов на рынок, приведут к пустым полкам в аптеках — Россия импортирует чуть ли не 80 процентов фармпрепаратов...

— Нет, просто цены на импорт вырастут. Чудес же не бывает! Если эти лекарства производятся за доллары или евро, то они и поднимутся в цене по мере падения курса рубля. Но лекарства не исчезнут. Будет происходит выбор между импортом и собственным производством, а внутри импорта начнут привозить все больше того, что подешевле. Никто не поставит на полку то, что нельзя продать. Изменение ассортимента будет происходить вслед за изменением спроса. И это уже происходит...

— Виктор Борисович, у вас раздвоения личности нет? Не конфликтуют ли министр промышленности с министром торговли?

— Я 12 лет в правительстве работаю на грани деструкции личности. До нынешнего назначения не менее сложно было — министр промышленности и энергетики, вот уж где... На самом деле такое «единство и борьба противоположностей» — довольно правильное сочетание: только так, сопоставляя, можно понять интересы разных сторон и выстроить достаточно сбалансированную систему. Кстати, тут не два конфликта, а больше: внутри самой промышленности бесконечные конфликты — каждый стремится заработать. Я заметил крайне опасную тенденцию нашего кризисного времени — у представителей элиты страны, отстаивающих интересы различных отраслей, появилось желание сталкивать их между собой, мол, во всем виноваты смежники. Этот клин, который пытаются вбить между отраслями, — самое убийственное, убогое и неправильное для управленческой деятельности государства. Глупость — сталкивать угольщиков с металлургами, например, а потом «мирить» их, навязывая свои условия, контракты и т. д. А завтра ситуация поменяется, и кто будет отвечать за то, что сегодня навязали отраслям такие правила игры? Как и в конфликте между производителями и торговцами, который уже у нас перманентным становится. Торговлю сегодня разве что ленивый не пинает. «Вон они какие себе магазины понастроили! Будут с нас за каждую полку брать! А мы за все плати!» И вывод: «Сейчас установим торговле предельную наценку, и все будет шоколадно!» Тогда вообще ничего не будет! Или еще из области «рационализации»: «Давайте загоним их в рамки сверхограничения по концентрации». А это уже, на мой взгляд, даже не заблуждение — это способ реализации своих интересов — коммерческих или политических, или тех и других. Такой подход меня как министра промышленности и торговли не может устраивать в силу своей иррациональности и деструктивности.

— Возвращаясь к разговору о путях выхода из кризиса, почему бы нам не воспользоваться китайским опытом и не начать десяток­другой инфраструктурных проектов?

— Мы пытаемся идти этим же путем, но по­своему. Мы всегда говорили, что инфраструктура — самое слабое место у нас, так что такие программы, которые приняло правительство за последнее время — по авто­ или железнодорожному строительству, электроэнергетике или трубопроводному транспорту, — они как никогда актуальны. Другое дело, что эти планы с учетом кризиса могут быть и будут подкорректированы. Но для меня как министра промышленности их реализация — вопрос номер один. Ведь эти проекты — гарантированный спрос на продукцию реального сектора. И хотя я за такие проекты не отвечаю — не моя сфера, но ратую за них чуть ли не громче других — прямая выгода для промышленности.

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера