Архив   Авторы  
Одной из важнейших своих миссий "в этом кресле" глава Минюста называет модернизацию российской уголовно-исполнительной системы

Теплое лето 2009-го
Политика и экономикаВ России

"Существующая система исправительно-трудовых учреждений должна прекратить свое существование", - убежден министр юстиции России Александр Коновалов


 

В конце лета на стол президента ляжет пакет законопроектов, кардинально меняющих нынешнюю конфигурацию уголовно-исполнительной системы. О том, что придет на смену лагерному «архипелагу» с его «перевоспитанием преступника коллективом», о новых «педагогических» подходах к нерадивым должникам и о евростандартах правосудия в интервью «Итогам» рассказывает министр юстиции России Александр Коновалов.

— Александр Владимирович, тема либерализации уголовного законодательства всегда вызывает неоднозначные оценки в обществе: на кого-то веет «оттепелью», на кого-то — холодом лета 53-го. Вряд ли избежит этого и проект поправок, который сегодня готовит Минюст. К каким «падшим» на сей раз будет проявлена милость?

— Хотел бы начать с принципиальной позиции: абсолютно неправильно называть этот процесс либерализацией. По целому ряду позиций уголовное законодательство будет, напротив, ужесточаться. Например, усиливается ответственность за преступления, совершенные в отношении детей. Как видите, здесь тренд принципиально другой. Но он ничуть не противоречит тем изменениям, которые предлагает Минюст. Мы не призываем прощать преступников, речь совершенно о другом — о том, что у судьи должен появиться значительно больший, чем сегодня, выбор при вынесении приговора. В последние 15 лет меры наказания бывают в основном двух видов: либо реальное лишение свободы, зачастую чрезмерно жестокое, либо условное осуждение, которого преступник нередко просто не замечает.

— Отделывается, что называется, легким испугом.

— Да порой и испуга никакого нет. Уголовно-судебная политика должна меняться в направлении большей вариативности мер наказания. Мы считаем, в частности, что далеко не полностью используется потенциал административной юстиции. Нами подготовлены предложения по декриминализации некоторых категорий преступлений, о переводе их в разряд административных правонарушений.

— Можно привести примеры?

— Это такие, например, деяния, как нарушение авторских и смежных прав, незаконное использование товарного знака, оскорбление представителя власти и иные деликты, не имеющие значительной общественной важности. Еще одна категория дел, на наш взгляд, должна снабжаться так называемой административной преюдицией: осудить человека в уголовном порядке можно только после того, как он привлекался к административной ответственности за аналогичное действие. Это относится, например, к неуплате налогов физическим лицом. Такие изменения действительно смягчат судьбу многих людей. Но не должно создаваться впечатление, что произойдет освобождение от ответственности. Она станет, считаю, напротив, более неотвратимой. Кроме того, такой подход позволит больший акцент сделать на возмещении имущественного вреда от противозаконных действий. Повышение роли административной юстиции предполагает расширение спектра наказаний. Должен быть увеличен минимум до двух месяцев срок административного ареста, серьезно изменена система штрафов и порядок их взыскания. К административным мерам могут быть также отнесены обязательные работы, прописанные сегодня в УК. Потребуются и определенные организационные изменения, в том числе расширение сети арестных домов. Второй очень важный момент — изменение подходов к исполнению наказания в виде лишения свободы. Мы считаем, что существующая система исправительно-трудовых учреждений, или, как их в просторечии называют, лагерей, должна прекратить свое существование.

— Революционное заявление.

— Мы долго анализировали факты, изучали историю вопроса и пришли к убеждению, что сегодня наказание преступников обеспечивается слишком дорогой ценой. Люди, попадающие в лагеря, пусть даже на не очень долгий срок, выходят морально искалеченными и, по сути, непригодными к дальнейшему нормальному существованию. У них разорваны социальные связи, искалечена психика, воспитаны обструкционный настрой, ненависть и недоверие к государству, закону, добропорядочному образу жизни. Это создает год от года все большую угрозу безопасности граждан и, по сути, ставит под вопрос амбициозные планы по развитию страны.

— Что же должно прийти на смену?

— Дифференциация осужденных. Люди, попадающие в жернова юстиции, должны быть разделены по крайней мере на три категории. Первая — те, в отношении которых достаточно мер, не связанных с длительным лишением свободы. Они должны будут посидеть два месяца под административным арестом, заплатить штраф, помести метлой улицу, повыносить горшки в приюте, выполнить еще какую-нибудь общественно полезную работу. И сделать в итоге вывод о том, что нарушать закон нехорошо. Вторая категория — те, кто совершил более серьезные нарушения закона, однозначно связанные с лишением свободы. Но, во-первых, это все-таки деяния небольшой и средней тяжести, во-вторых, преступники не погрузились еще в криминальную среду, совершили преступление впервые или в результате стечения обстоятельств. Такие осужденные должны отбывать наказание отдельно от закоренелых преступников и, на наш взгляд, в гораздо более мягких условиях, чем те, которые существуют сегодня в колониях. Это должно быть чем-то вроде колоний-поселений или спецкомендатур для «химиков». В отношении таких заключенных нужно многократно усилить воспитательную работу, создать стимулы для скорейшего возвращения их в нормальный социальный статус.

— Ну а что делать с «неподдающимися»?

— Это уже третья категория — люди, претерпевшие серьезное влияние преступной среды, совершившие по-настоящему тяжкие, общественно опасные преступления. Для такого «спецконтингента» самое подходящее место — тюрьма. Они должны содержаться в изолированных помещениях, так, как это заведено во всем цивилизованном мире. По одному, по два, по три, по четыре человека — этот вопрос можно обсуждать. Идея состоит в том, чтобы избавить очень разных людей от пребывания в общем котле, в котором постоянно происходит регенерация криминальной культуры. Кстати, принцип «котла» — наша историческая традиция: в царских острогах тоже ведь все «варились» вместе. И тогда, мягко говоря, не все было благополучно — почитайте «Записки из мертвого дома» Достоевского. Но проблемы многократно умножились после того, как эту систему концентрационных лагерей взял на вооружение сталинский СССР. С тех пор эта система почти не изменилась. Самое главное — осталась идея «воспитания преступника коллективом». Хотя давно пора понять, что такой «коллектив» не воспитывает, а калечит. Более того, в том же «гнилом котле» вынуждены «вариться» и охранники.

Справедливости ради нужно сказать, что карательные практики в системе Федеральной службы исполнения наказаний распространились не сами по себе: корни растут из крайне тяжелой ситуации начала — середины 90-х. Колонии тогда были по преимуществу «черными», то есть находились под властью криминальных авторитетов, посылавших подальше администрацию и готовых в любой момент организовать бунт. Системой исполнения наказаний была проделана огромная работа по стабилизации ситуации. Но сейчас методы этой работы наряду с пользой — обеспечение порядка в колониях — наносят сопоставимый вред интересам государства. За всем уследить невозможно, поэтому необходимо выбивать саму почву из-под «палочной дисциплины». И эту задачу во многом решает разделение осужденных. Тюремная изоляция преступников, по-настоящему опасных для общества, минимизирует поводы для применения жестких дисциплинарных практик.

— Но, насколько известно, ваши поправки предполагают и одновременное снижение минимальных сроков отсидки.

— Если мы обратимся к зарубежному, прежде всего европейскому опыту, то увидим, что преступников там приговаривают, как правило, к менее значительным, чем у нас, срокам. Конечно, эти подходы еще требуют серьезной проработки. Но, как нам кажется, если наказание будет отбываться в тюрьме, то три-четыре года в изолированном состоянии дадут даже больший воспитательный эффект, чем шесть — восемь лет в колонии, где происходит постоянная подпитка криминальной средой.

— Однако в результате преступник понесет все-таки меньшее наказание.

— Не факт. В тюрьме находиться значительно сложнее, чем в лагере. В том числе с точки зрения физиологии — отсутствие свежего воздуха, ограничения в питании и движении. Но еще более угнетающе замкнутое пространство действует на психику человека. К тому же преступление преступлению рознь, даже если говорить о тяжких статьях. Между тем очень часто бывает, что принципиально разные по характеру деяния квалифицируются совершенно одинаково. Например, нападение на инкассатора — разбой. И действие человека, который избил кого-то по пьяной лавочке и отобрал мобильник, — тоже разбой. Или возьмем убийство с целью ограбления и убийство мужем обидчика своей жены или детей. Теоретически за эти деяния можно получить сопоставимые сроки наказания, что, согласитесь, не вполне справедливо.

Изменения в законе позволят судье выбрать ту меру наказания, которая более точно соответствует личности преступника, характеру совершенного им деяния и, что тоже немаловажно, его нынешнему состоянию. Есть такая древняя аксиома: преступление совершает один человек, а осуждают фактически совсем другого. Внутренние изменения иногда бывают очень глубоки. И на мой взгляд, тут возникают, кроме того, основания для более активного применения института помилования. Если человек действительно раскаялся и хочет начать новую жизнь, то, наверное, нужно дать ему этот шанс, не дожидаясь окончания срока заключения. Сейчас количество поставленных перед президентом вопросов о помиловании слишком мало, в том числе и по чисто бюрократическим причинам. Оно должно вырасти как минимум на порядок.

— Предлагаете изменить нынешнюю процедуру рассмотрения обращений?

— Нет, процедура в общем-то нормальная. Кстати, после того как недавний указ президента сократил сроки рассмотрения обращений о помиловании, ситуация, надеюсь, будет в значительной мере улучшена. Но радикальных изменений не произойдет, если не подключить к этому процессу общественные организации. Необходимо допускать в места лишения свободы нормальных, вменяемых людей, которые не из каких-то корыстных побуждений, не за страх, а за совесть будут знакомиться с судьбами осужденных, вникать в их состояние, давать ему объективную оценку — альтернативную, возможно, точке зрения администрации учреждения. И поддерживать соответственно ходатайства о помиловании тех или иных заключенных.

— А помилование обязательно требует раскаяния? Понимаете, наверное, почему задан этот вопрос: он периодически возникает в связи с «делом Ходорковского».

— Понимаю, конечно. Вопрос на самом деле риторический. Конечно же, требуется раскаяние. Человек должен переосмыслить то, что с ним произошло.

— Ну а что, если вдруг осудили невиновного?

— Если осудили невиновного, должны быть востребованы другие инструменты — обращение к вышестоящим судебным инстанциям, пересмотр дела в порядке надзора или по вновь открывшимся обстоятельствам и так далее. Помилование же незаконно осужденного было бы определенным лукавством со стороны власти. Это неправовой подход.

— Еще одно уточнение: дошли слухи, что согласно предлагаемым поправкам срок наказания по статье «Убийство» в случае явки с повинной может быть не более 20 лет лишения свободы — при всех отягчающих обстоятельствах. Это соответствует действительности?

— Не знаю, о чем идет речь. По крайней мере в нашем пакете этого точно нет.

— То есть раскаявшимся чикатилам послаблений не будет?

— Безусловно, нет. По делам особо тяжким, по-настоящему опасным, где преступления носили характер маниакальных или особо дерзких, ни о каких поблажках речи быть не может. Напротив, наши предложения предполагают, по сути, ужесточение наказания для таких преступников. Пребывание в камере для маньяков или «воров в законе» — более жесткая мера, нежели жизнь в колонии, где они могут существовать порой относительно комфортно — с чифиром, сигаретами, наркотиками и так далее. Тем самым, кстати, мы серьезно подорвем и коррупцию в службе исполнения наказаний, которая, что греха таить, имеет сегодня место.

— Как скоро реформа может выйти на финишную прямую — стадию внесения законопроектов в Госдуму?

— О финишной прямой я бы сегодня говорить не стал, она слишком далека. Что же касается полноформатного старта — это более реалистичная тема, — то я обещал президенту подготовить к концу лета пакет из двух основных законопроектов. Они касаются изменений в уголовном и административном законодательстве. А также предварительные расчеты, связанные с перестройкой уголовно-исполнительной системы. Она потребует, конечно, серьезных финансовых затрат.

— Кризис не помешает вашим планам?

— Да, в условиях кризиса это, конечно, не самая легкая задача. Но мы ведь и не говорим о том, что решения будут претворены в жизнь немедленно. Даже при самой благоприятной экономической конъюнктуре реформа не может не растянуться по меньшей мере на десятилетие. Одна подготовка нормативной базы съест, пожалуй, весь кризисный период. Кроме того, по нашим предварительным расчетам, расходы будут не такими уж огромными. Во-первых, произойдет существенное сокращение «населения» пенитенциарной системы — за счет ухода части «контингента» под действие административной юстиции. Во-вторых, вовсе не обязательно строить повсеместно новые тюрьмы. Ряд учреждений системы ФСИН, существующих в режиме колоний, вполне можно перепрофилировать. Кстати, несколько лет назад ФСИН уже рассматривала возможность создания в одном из субъектов Федерации специальной колонии, где в помещениях камерного типа содержались бы преступные авторитеты и злостные нарушители режима. То есть технически решить эту проблему не так уж и сложно.

— С прочими ее составляющими — политической и бюрократической — справиться будет, наверное, куда труднее.

— Скажу откровенно: одной из важнейших своих миссий в этом кресле я считаю если не завершение модернизации пенитенциарной системы — процесс этот долог, а век государственного служащего короток, — то по крайней мере выведение ее на уровень уверенного развития. Такая реформа стоит, считаю, не только мессы, но и карьеры чиновника.

— Продолжу тему кризиса. Говорят, он настолько испортил нравы наших сограждан, что поговорка «Долг платежом красен» стала анахронизмом. Вы как никто другой в правительстве близки к этой теме: взыскание долгов — функция подведомственной вам Федеральной службы судебных приставов. Подтверждаете тезис?

— Не думаю, что на нравы так уж сильно повлиял кризис. Традиция неплатежей сформировалась намного раньше — в конце 80-х — начале 90-х. В советскую эпоху экономические отношения были гораздо менее интенсивными, а потом на страну внезапно свалился рынок. В общем, культуре гражданско-правовых отношений нужно еще расти и расти. Что же касается нынешней ситуации, то пока у нас нет информации о резком скачке неплатежей. Хотя, естественно, можно прогнозировать, что утрата людьми работы и других источников дохода негативно скажется на выполнении ими своих денежных обязательств.

— Как вы относитесь, кстати, к предложению Верховного суда предоставить налоговикам право досудебного взыскания недоимок? Вокруг законопроекта разгорелась полемика: одни считают его чрезвычайно прогрессивным, способствующим разгрузке судов, разгребанию «долговых» завалов, другие — не вполне конституционным.

— Правосудие, конечно, можно и нужно разгружать. Если речь идет о законных альтернативах, признаваемых сторонами спора, — третейских судах, специальных арбитражах, упрощенных судебных процедурах, могу это только приветствовать. Но что касается обращения взыскания на собственность, то я сторонник подхода, традиционного для всей мировой цивилистики, — это допустимо только по решению суда.

— Судебные приставы выступили недавно с не менее любопытной и не менее спорной инициативой: арестовывать нужно не только собственность самого должника, но и имущество, оформленное на родственников и прочих аффилированных лиц. Поддерживаете коллег?

— На самом деле речь идет пока лишь о постановке вопроса. И такая постановка принадлежит как раз вашему покорному слуге. То, что проблема есть, ни у кого, думаю, сомнений не вызывает. Несправедливо, согласитесь, когда некий субъект разъезжает на автомобилях суперэлитных марок и вообще не бедствует, но при этом не возвращает долги, не платит налоги и алименты на ребенка, поскольку по документам гол как сокол. Подобные ситуации встречаются все чаще. Есть несколько вариантов решения. Можно, например, пойти по пути наших европейских коллег: по некоторым категориям уголовных и гражданских дел у них предусмотрена тотальная конфискация имущества привлеченных к ответственности, в том числе и у аффилированных лиц. Уже потом этим лицам предоставляется право истребовать имущество из-под ареста, доказывая, что оно приобретено на их собственные законные средства. Но как мне кажется, более правильно разработать эффективный механизм, который позволил бы устанавливать фактического собственника. И значит, накладывать арест на имущество, принадлежащее должнику, но записанное на других лиц. Однако, повторюсь, делать это можно только через судебные решения. Это принципиальный момент.

— Потребует ли это законодательных изменений?

— Думаю, нет: последствия признания сделок недействительными давно прописаны в Гражданском кодексе. Главное — сформировать судебную практику. Причем очень важно, чтобы процессы не растягивались на годы, иначе никакого проку от них не будет. Поэтому на первый план для нас выходит сбор доказательств. Если суд будет располагать всем необходимым набором фактов, то вряд ли будет медлить с решением о взыскании.

— Все-таки неблагодарная работа у ваших подчиненных. Сердце кровью обливается, когда видишь, как приставы выносят ковры и телевизоры, выселяют из квартир попавших в долговую яму бедолаг. Как на вас, кстати, действуют эти душераздирающие кадры? Выработался определенный иммунитет?

— Ну, иммунитет к таким тяжелым в моральном плане ситуациям у меня выработался давно, еще во время работы следователем. Может быть, это и не очень хорошо, потому что черствеешь и не всегда адекватно реагируешь на некоторые проблемы. Но с другой стороны, я ведь знаю, как у нас любят выхватывать какой-то один ракурс. Не показывают, например, того, как небрежен был должник в исполнении своих обязательств, как годами не устраивался на работу. В общем, картина далеко не всегда бывает объективной.

— Тем не менее в одиночку нести это бремя вы, похоже, все-таки не хотите: Федеральная служба судебных приставов и Русская православная церковь подписали недавно протокол о сотрудничестве в борьбе с неплательщиками. Тоже, признайтесь, ваша инициатива?

— Точно не моя. Затрудняюсь даже комментировать, поскольку не знаю подробностей.

— Стороны, цитирую сообщение ФССП, «договорились о том, чтобы представители Церкви… проповедовали о неприемлемости принципа жизни взаймы, философии стяжательства… о том, что невозвращение долгов… приравнивается к присвоению чужого, то есть воровству».

— Что ж, напоминать людям об элементарной порядочности, об ответственности перед кредиторами — абсолютно нормальная практика. Хотя, откровенно говоря, не уверен, что содействовать ведению исполнительного производства — это прямая миссия Церкви.

— Но вот другая инициатива по привлечению «союзников» уже, безусловно, ваша: вы предложили, по сути, создать институт частных приставов. Но ведь и сегодня на ниве выбивания долгов активно трудятся многочисленные коллекторские агентства и тому подобные структуры. В чем же новшество?

— Да, нужно признать, подобный бизнес сегодня процветает. Но это довольно опасная тенденция. Так ведь легко вновь скатиться к ситуации начала 90-х годов, когда бандиты взыскивали долги гораздо эффективнее, чем государство. С другой стороны, закрывая глаза на эту практику, мы теряем довольно большой пласт помощников, которые могли бы оптимизировать исполнение судебных решений. Пора, на мой взгляд, легализовать их деятельность.

— Так она и сейчас вроде бы не запрещена.

— Не запрещена, поскольку рассматривается как обычная агентская. Но, по моему убеждению, это уже специальная деятельность, требующая отдельного регулирования. Далеко не во все стадии исполнения судебного решения мы можем сегодня допустить частные структуры. Но в некоторые — можем смело. Таких как минимум три. Во-первых, содействие ускорению судебных процессов за счет обеспечения явки. Мы знаем по фильмам, как в тех же Соединенных Штатах частные исполнители бегают по стране, разыскивая ответчиков, фотографируя момент вручения им повестки и минимизируя тем самым их шансы не явиться в суд. Для нас это тоже очень актуально. Второе — отыскание имущества, на которое можно обращать взыскание. Наконец, третье — хлопотный и трудоемкий процесс по сбору доказательств того, что имущество, собственником которого де-юре является другое лицо, фактически принадлежит ответчику. То есть мы не предлагаем полностью отказаться от существующей системы. Речь идет лишь о разгрузке государственных приставов в определенных ее сегментах. На мой взгляд, необходимо установить определенный порядок лицензирования либо аккредитации специалистов, которые допускаются в эту сферу.

— Означает ли это, что деятельность нелицензированных «коллекторов» будет вне закона?

— По крайней мере за нарушение предусмотренного законом порядка должна быть введена жесткая административная ответственность. Нужно решить и ряд других серьезный вопросов: за счет чьих средств — кредитора или должника — будут оплачиваться услуги частного исполнителя, какова должна быть ставка вознаграждения. Насколько мне известно, во всех странах, в которых допускается частное исполнение судебных решений, такие моменты регулируются государством.

— И все-таки растущий спрос на услуги коллекторских агентств — явный симптом того, что и государственная система исполнения судебных решений далека, мягко говоря, от совершенства. Как вам видятся перспективы ее развития?

— Одна из ключевых проблем здесь — огромный пласт исполнительных производств, где-то процентов 20 от всего объема, на совершенно ничтожные, смехотворные суммы: менее тысячи, пятисот и даже ста рублей. Возникают и такие бредовые ситуации, когда лист бумаги, на котором должнику посылается уведомление, превышает сумму взыскания. То есть государство занимается откровенно убыточной деятельностью. Поэтому мы поддерживаем инициативу службы судебных приставов об изменении нынешнего порядка взыскания таких долгов. Это не значит, разумеется, что их следует прощать. Возможно, эти крохи нужно как-то накапливать, возможно, нужно изобрести какие-то иные способы стимулирования людей к их выплате. Но в любом случае не стоит отвлекать на это огромные ресурсы службы судебных приставов. Второе, о чем я не устаю повторять, — необходимо сформировать сводную базу данных о ликвидном имуществе должников. Еще одна предлагаемая нами инновационная технология — электронные торги имуществом, взысканным в счет уплаты долга. Это, во-первых, сделает максимально прозрачной процедуру реализации. А во-вторых, на порядок повысит стоимость имущества, что в интересах как кредиторов, так должников.

— Достаточно регулярно поднимается вопрос о наделении судебных приставов правом на оперативно-разыскную деятельность. Даже вроде бы были подготовлены соответствующие поправки, но ход делу в итоге так и не был дан. Ситуация изменилась?

— Серьезно пока не изменилась. Более актуален сегодня другой вопрос — придание службе статуса правоохранительного органа. Закон о правоохранительной службе пока, правда, тоже завис, но мы все-таки надеемся, что он обретет более счастливую судьбу. Что же касается оперативно-разыскной деятельности, то, я считаю, приставы действительно нуждаются в таких полномочиях. По целому ряду дел — касающихся, например, обеспечения безопасности судебных процессов, — обойтись без оперативно-разыскных мер невозможно.

— Но, я так понимаю, не все согласны с такой постановкой вопроса.

— Да, есть, разумеется, и контрдоводы: то, что слишком много органов, занимающихся оперативно-разыскной деятельностью, то, что ее трудно контролировать. Но контроль за ОРД, за ее законностью и эффективностью в любом случае нужно усиливать. Судебные приставы не сильно прибавили бы здесь работы.

— До сих пор мы говорили о том, как эффективнее взыскивать долги. Между тем среди правоведов, бизнесменов и политиков разгорелся нешуточный спор о том, не стоит ли пожалеть должника. Иными словами, является ли кризис форс-мажором, требующим пересмотра подходов, а может, и законодательства «мирного времени». Какова ваша позиция?

— Гражданское законодательство и сегодня предусматривает случаи, при которых возможны пересмотр или прекращение обязательств.

— Имеете в виду статью 451 ГК: «Изменение и расторжение договора в связи с существенными изменениями обстоятельств»?

— Совершенно верно. То есть механизм есть, вопрос лишь в наполнении его судебной практикой. Признаюсь, что размышлял на эту тему еще будучи преподавателем в университете. И тогда говорил студентам, что кризис 98-го года мог бы во многих случаях рассматриваться в качестве обстоятельства, существенно влияющего на исполнение обязательств. Но нынешние экономические трудности все-таки не носят, по моим субъективным ощущениям, такого радикального характера. Ситуация в значительной мере смягчена государством. Тем не менее, как всякий юрист, скажу обтекаемо: нужно изучать конкретные условия конкретного казуса. Не исключаю, что основания для изменения или прекращения обязательств в некоторых случаях могут быть установлены и сегодня.

— К счастью, не все в нашей жизни определяется кризисом. Один из важных участков вашей работы — международный: вы являетесь спецпредставителем президента по взаимодействию с ЕС в области свободы, безопасности и правосудия. Тема гражданских свобод звучит сегодня одним из главных лейтмотивов наших отношений с Европой. Причем нам, как правило, приходится занимать оборонительную позицию. Что нужно сделать, по-вашему, чтобы от нас «отстали»?

— Внесу уточнение: в том формате, который вы упомянули, вопрос свободы рассматривается в основном как свобода передвижения людей из страны в страну. Тем не менее вы обратились по адресу, поскольку в последние полтора года Минюст стал хедлайнером в вопросе отчетов России по поводу соблюдения прав человека. Уверен, что наши проблемы с правочеловеческой тематикой обусловлены прежде всего наследием прошлого — десятилетиями советской власти плюс теми тяжелыми процессами, которые происходили в последние 20 лет. К этому наследству можно отнести и несовершенное законодательство, и пренебрежение к закону со стороны чиновников и самих граждан, и тяжелую ситуацию в закрытых корпорациях — тюрьмах, психиатрических больницах, социальных учреждениях. Что надо сделать для того, чтобы от нас, как вы выразились, «отстали»? Ответ, как ни странно, прост. Нужно оптимизировать работу госаппарата, снижать коррупцию, развивать гражданское общество в лице некоммерческих организаций, создавать новые формы их взаимодействия с государством. Такое вот достаточно тривиальное ноу-хау.

— Не такое уж и тривиальное. На правозащитные упреки со стороны наши представители власти очень любят отвечать в стиле «на себя посмотрите». Мол, все эти претензии необоснованны и политизированы.

— Могу согласиться с тем, что нарушений прав человека хватает во многих странах, в том числе и в тех, которые активно критикуют Россию. Но это не освобождает нас от обязанности разбираться со своим собственным «хозяйством». Мы ничего не добьемся, если будем пытаться косметически «замазывать» проблемы. Все должны понять: нет участника международной правозащитной полемики более заинтересованного в соблюдении прав человека в России, чем сама Россия.

— Серьезные аргументы в руки наших зарубежных оппонентов дает статистика Европейского суда по правам человека, буквально заваленного обращениями российских граждан.

— Вы правы: на сегодня в ЕСПЧ находится порядка 25 тысяч жалоб, поступивших из России, что составляет около четверти всех заявлений. Мне уже приходилось говорить о том, что, наверное, не менее 90 процентов решений, которые ЕСПЧ выносит по «российским» делам, констатируют системные, затяжные болезни нашей административной и судебной деятельности. Поэтому и отвечать нужно системным образом. Мы уже имеем, кстати, одно пилотное решение ЕСПЧ — речь идет о так называемом деле «Бурдов-2», — согласно которому Россия должна не только выплатить just satisfaction, но и скорректировать свое законодательство. В частности, законодательно ввести ответственность и возможность компенсации за ущерб, причиненный неэффективным правосудием. И такой закон сейчас готовится. Другим примером системного ответа является законопроект, который подготовила возглавляемая мной межведомственная группа, — о компенсациях лицам, пострадавшим при проведении контртеррористических операций в Чечне и других регионах России. Третьим системным ответом должна стать оптимизация работы судебных приставов: значительная часть обращений в ЕСПЧ связана с неисполнением судебных решений.

— Сколько из «российских» дел, рассматриваемых ЕСПЧ, приходится на «чеченские» иски?

— С февраля 2005-го по июнь 2009 года было принято 115 решений суда по таким обращениям, еще 170 ожидают рассмотрения. Что и говорить, это самая сложная и, пожалуй, наиболее разорительная для нас часть жалоб. К тому же решения, которые выносит по ним ЕСПЧ, предполагают не только выплату «справедливого возмещения», но и контроль за расследованием самих обстоятельств дел. А поскольку дела эти, как правило, давно минувших дней, восстановить картину событий становится все труднее и труднее. Собственно, наш законопроект и призван хотя бы отчасти решить эти проблемы.

— Но ведь выплата российских компенсаций не закрывает для чеченцев путь в Страсбург.

— Закрывает — в том случае, если средства национальной защиты будут признаны ЕСПЧ достаточными и адекватными. У нас перед глазами опыт Турции, которая гораздо раньше нас столкнулась с подобными проблемами — при проведении спецопераций на территориях, населенных курдами. Турки приняли закон, установивший компенсацию в размере примерно 15 тысяч евро в связи со смертью человека или его исчезновением. Эта сумма устроила ЕСПЧ, он посчитал ее адекватным возмещением. И вопрос таким образом был снят: заявления по этому поводу стали признаваться неприемлемыми.

— То есть, если говорить о сумме компенсации, это 15 тысяч евро на человека?

— Это условный ориентир. Неизвестно еще, как видит ситуацию ЕСПЧ, да и внутри страны нас ждет достаточно долгая дискуссия. Причем одним из главных ее участников будет, подозреваю, Минфин. Речь все-таки идет о достаточно больших деньгах. Но в итоге, уверен, мы от этого выиграем. Во-первых, сэкономим на судебных издержках: расходы, связанные с рассмотрением жалоб, возлагаются на страну, гражданином которой является заявитель. Во-вторых, это будет большим плюсом международному реноме России. Мы все чаще сталкиваемся с ситуациями, когда ЕСПЧ выступает, по сути, в роли суда первой инстанции. Это, конечно, недопустимо. Но единственный выход — повышение качества российского правосудия, приближение его к стандартам ЕСПЧ.

— К некоторым из этих стандартов мы, однако, не очень-то стремимся: Россия упорно тормозит реформу ЕСПЧ, отказываясь ратифицировать 14-й протокол Европейской конвенции по правам человека, который позволяет существенно ускорить рассмотрение дел.

— Утверждение, что применение 14-го протокола так уж сильно ускорит процедуру, на мой взгляд, не вполне обоснованно. Но тот факт, что Россия, единственная из стран Совета Европы, не ратифицировала протокол, — действительно серьезнейший раздражитель для ЕСПЧ. Нас там просто не понимают. Тем не менее аргументы против ратификации тоже заслуживают внимания. Сейчас этот вопрос — прерогатива Федерального собрания. Но Минюст со своей стороны делает все возможное, чтобы у законодателя сложилось адекватное представление о проблеме.

— А какова позиция самого Минюста?

— Мы считаем, что ратифицировать протокол можно только с определенными оговорками. Например, протоколом допускается возможность рассмотрения дел без участия «национального» судьи. Мы категорически против такой перспективы. Кроме того, протокол содержит некоторые положения, которые могут быть истолкованы как предоставление Комитету министров Совета Европы полномочий по проведению расследований на территории России. Наше законодательство этого не позволяет. Наконец, третий момент, вызывающий у нас возражения, связан с процедурой признания приемлемости жалоб.

— И что, ЕСПЧ может сделать для нас исключение?

— По крайней мере, по мнению представителей аппарата ЕСПЧ, с которыми мы уже провели консультации, такой механизм возможен.

— В завершение беседы хотелось бы затронуть тему будущего нашей правоохранительной системы. Имеется ли рациональное зерно в высказываемых сегодня предложениях по ее структурной перестройке, в частности в идее слияния Минюста и прокуратуры?

— Совмещение в одном ведомстве функций министерства юстиции и прокуратуры — довольно распространенное явление в мировой практике. Взять, к примеру, американский минюст. Это поистине монструозное учреждение — с огромным блоком полномочий, с широчайшим спектром вопросов, находящихся в его ведении. Но мне кажется, пока никто не готов к превращению российского Минюста в подобное суперведомство — ни наши «смежники», ни, в общем-то, мы сами. Более актуальной темой считаю участие Минюста в законотворческом процессе. Стоит вспомнить, что в период СССР в Министерстве юстиции была сосредоточена практически вся законопроектная деятельность правительства. Сегодня наши полномочия в этой части, откровенно говоря, куцые. Конечно, было бы утопией — или, точнее, антиутопией — добиваться возвращения к советской модели. Но если говорить об усилении роли Минюста в подготовке законопроектов, то необходимость этого, считаю, давно назрела.

Политика и экономика

Что почем
Те, которые...

Общество и наука

Телеграф
Культурно выражаясь
Междометия
Спецпроект

Дело

Бизнес-климат
Загранштучки

Автомобили

Новости
Честно говоря

Искусство и культура

Спорт

Парадокс

Анекдоты читателей

Анекдоты читателей
Популярное в рубрике
Яндекс цитирования

Copyright © Журнал "Итоги"
Эл. почта: itogi@7days.ru

Редакция не имеет возможности вступать в переписку, а также рецензировать и возвращать не заказанные ею рукописи и иллюстрации. Редакция не несет ответственности за содержание рекламных материалов. При перепечатке материалов и использовании их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, а также в Интернете, ссылка на "Итоги" обязательна.

Согласно ФЗ от 29.12.2010 №436-ФЗ сайт ITOGI.RU относится к категории информационной продукции для детей, достигших возраста шестнадцати лет.

Партнер Рамблера